О детстве и благонравии св. Людовика

Из книги о. Варфоломея Авиньоне OP, Житие св. Людовика Бертрана. Книга Первая, глава II (7-14).

Кажется, Бог хотел с самого детства Людовика Бертрана показать, насколько велик будет этот слуга Его, ибо даже в раннем его младенчестве, когда он плакал, ничто не помогало лучше священных картин: он успокаивался, когда их подносили ему посмотреть. И вообще он был так склонен к слезам, что недалеко было от предположения в нём склонности к меланхолии, дарованной от Бога на то, дабы он, словно второй Иеремия, на протяжении всей жизни своей оплакивал грехи мира. Соответственно, чтобы он перестал рыдать, приходилось нести его в архиепископальную или какую-либо другую церковь, где он не только переставал плакать, но и выказывал великое веселье. Если же двери церкви оказывались затворены, ему показывали статуи апостолов у входа, и слёзы тотчас же унимались – недвусмысленное предзнаменование, что он будет ревностным почитателем святых, а они – его неизменными утешителями.

Мальчик рос, росло и усердие родителей, которые воспитывали его, сообразуясь с нежным возрастом, в великой любви и страхе Божием, а когда послали его в школу, он стал посещать её столь охотно, что с самого начала легко обнаружил пламенную тягу к добродетели и ненависть к праздности. Между седьмым и восьмым годами жизни он так привязался к молитве, что с той поры стал читать Часы Пресвятой Девы Марии, которые впоследствии никогда не пропускал, и так полюбил одиночество, что избегал всяких бесед, кроме как о священном. Никогда не слышали от Людовика ругательств, а если кто ругался при нём, то он укорял его с великим рвением, равно как и тех, что жили праздно. Вечером он при первой возможности удалялся в свою комнату и затворял дверь изнутри. Домочадцы, подсматривая через замочную скважину, видели, что он проводил большую часть ночи в молитвах, а почивал на полу или сундуке, но никогда не ложился в постель, которую, чтобы слуги не заметили, растрёпывал, как будто спал в ней. Однако бельё при смене оказывалось таким же чистым, как и тогда, когда его впервые стелили, что выдавало детскую и святую хитрость Людовика.

Новое рождение в крови Агнца

Письмо CCLIX, св. Екатерины Сиенской Томасу из Альвиано*

Во имя Иисуса Христа Распятого и сладостной Марии.

Дражайший брат во Христе, сладостном Иисусе. Я, Екатерина, слуга и невольница слуг Иисуса Христа, пишу тебе в драгоценной Крови Его, жаждая узреть тебя верным слугой нашего Творца, ибо благодаря этой службе человек царствует вечно. Но Творец не дает вечной жизни тому, кто неверен, то есть тому, кто не имеет свет святейшей веры. А свет этот добывает око разума тогда, когда человек присмотрится к бесконечной благости Бога и увидит, что был призван к существованию с огромной любовью. Невыразимую любовь Божью мы видим также в Его Единородном Сыне, который силой своей Крови сотворил нас заново для благодати, которую мы потеряли по своей вине. Бог сотворил нас из любви по своему образу и подобию, а потом из любви дал нам своего Сына, чтобы нас вернуть назад. Творя нас заново в Крови своего Сына, хотел нам показать свою истину и свою волю, хотел нам сказать, что не хочет ничего кроме нашего освящения. Истина же такова, что Бог сотворил нас действительно для того, чтобы мы участвовали в Его блаженстве и достигли вечного созерцания Его. Однако эта истина была затемнена и не являлась человеку по причине греха Адама. Тогда Бог, желая указать нам эту истину, заставленный любовью к нам, отдал нам то, что имел наиболее ценного – своего Единородного Сына. Ему Он повелел призвать человека к послушанию и привести от смерти к жизни. Бог хотел, чтобы дитя рода людского заново родилось в Крови, и никто не может иметь плод Крови без света веры. Именно поэтому Христос сказал Никодиму, что мы должны снова родиться, чтобы войти в Царство Божье (ср. Ин 3,5-7). Христос хотел нам показать, что Отец Вековечный повелел Ему зачать из любви дитя рода людского и родить его в мир на древе Святейшего Креста с истинным послушанием, а также ненавистью и отвращением ко всему, что оскорбляет Отца.

Св. Доминик Мау, священник и мученик

Доминик Мау родился в 1794 (или 1808) году в деревне Фу-Нхай, в провинции Намдинь. Будучи ребенком, он вошел в Дом Божий, где посвятил себя изучению китайско-вьетнамских иероглифов. Поскольку он был одарен многими талантами и качествами, настоятели рекомендовали ему изучать философию и теологию. После этого последовало рукоположение в священный сан. Стремясь к еще большему совершенству и единению с Богом, он, вместе с десятью соучениками) в 1829 году подал прошение о вступлении в Доминиканский Орден. Он служил в приходах Чунг-Линь, Фу-Нхай и Кьен-Лао. Был известен своим благочестием и преданностью в служении. Он никогда не позволял чему бы то ни было мешать ему заботиться о своей пастве. Поступая так, он много раз рисковал своей жизнью во время жестоких гонений императора Ты-Дыка.

Он был схвачен преследователями 27 августа 1858 года вместе с несколькими верными в деревьне Ке-Дьен, будучи уже в почтенном возрасте. Заключенный в тюрьму Хунг-Йен, он нравился всем, включая охранников, поскольку был сердечным и смиренным. Он проповедовал всем, особенно христианам, призывая их оставаться твердыми в вере, которую они приняли. На шее он всегда носил четки и всегда молился, чтобы подготовить себя к решающей битве с врагом.

Когда его приговорили к смертной казни через обезглавливание, он принял приговор как подобает воину Христа. По словам свидетеля: «Когда его вели на место казни, я шел прямо за ним, и заметил, что он шел полон решимости, руки его были сложены в молитве».

Сей святой муж пролил свою кровь 5 ноября 1858 года, и был похоронен в приходской церкви Май-Линь, в провинции Намдинь.

Святых мучеников из Вьетнама Орден вспоминает 24 ноября

Благодать единения

Из книги «Удивительное житие и драгоценная смерть досточтимой сестры Розы Святой Марии из Лимы», авторства о. Леонхарда Хансена ОР. Глава ХIII, Суровый допрос, учиненный деве учеными мужами, относительно ее духа и видений, 183-184.

Объяснив вкратце сие, доктор в свою очередь спросил деву о том, что с нею бывало после оных адских потемнений и ужасов. Тут Роза, в ужасе, словно наступив на змею, подпрыгнула, побледнела, смолкла, прекрасно понимая, что если ей придётся отвечать, то будет это трудно как из-за величия предмета, так и из-за скудости слов. Между тем доктор понуждал её ответить, настоятельно спрашивал дважды, трижды и ничего не добился. Наконец, сурово нахмурившись, молвил: «Послушай-ка, Роза, теперь неуместно отпираться и молчать; дело-то тебя касается: если ты на допросе что-нибудь скроешь, если что утаишь, ты, считай, отреклась от благодеяния Божия, ведь если ты не расскажешь мне обо всём, чего я требую, и если мы друг друга не поймём в достаточной мере, то и таинственного смысла образов (кои я частично растолковал, частично собираюсь растолковать) не усвоишь вполне». Смиренная Роза, всё лицо коей от страха и стыдливости зажглось застенчивым румянцем, повиновалась и, предварительно попросив извинить её, коли нечаянно и по неучёности у неё вырвется что-нибудь невразумительное, начала так: «Когда я думаю, что погрузилась в самую пучину беспросветной богооставленности, и о том скорблю, Жених внезапно, словно бы подхватив на руки, внезапно возвращает меня к полудню того самого прежнего единения, будто я никогда и не отпадала от него. Я чувствую неутолимые порывы преизобильной любви, подобно тому, как стремительные протоки, прорвав плотины, уже не струятся, а обрушиваются и катятся водопадом; потом тихий благодатный ветер с юга веет, и льются ароматы (ср. Песн. 4:16); душа погружается в безмерное море божественной благости и, оторвавшись от самой себя в неизъяснимом превращении, преображается в Возлюбленного, становясь единою с Ним».

Получив повеление говорить далее, она снова была охвачена стыдом, покраснела, заколебалась, однако подчинилась и наряду с рассказом о сих милостях теснейшего единения поведала, что ей виделось, как недвижимо она укоренена в Боге, как надёжна Его дружба с нею, как укреплена она в благодати; что чувствовала она некий неизъяснимый дар, основательный, нерушимый, наделявший её безгрешностью, подобно тому, кто с верою молвил: «Кто отлучит нас от любви Божией? …Я уверен, что ни смерть… (Рим. 8:35, 38) и т.д.» Однако дева тут же заявила, что никогда не смела рассказывать сего никому из смертных, да и ныне не собиралась говорить, не принуждай её к тому строгие правила настоящего допроса, и если она вдруг допустила ошибочные выражения в своей речи, кою только необходимость вынудила её произнести, то смиренно просит взыскательной поправки. Доктор одобрил искреннюю простоту послушливой Розы и посоветовал не волноваться, ибо доселе она ни в чём не ошиблась, а продолжать рассказ об остальном. Роза продолжила и сказала смиренным да прерывистым голосом, что после оных ужасных потемнений ей воочию являлся Христос в человеческом облике: то взрослое Его лицо, то младенческое или детское – ласковое, прекрасное, приветливое; довольно часто [являлась] и Дева-Матерь – милая, любезная, нежно дружественная. На вопрос о способе проявления и свойстве видений – образные они были или умственные, продолжительные или мгновенные, лицом к лицу или опосредованно – она ответила, что хотя пока ей неизвестны правильные оные названия различных видений, но прославленный человеческий образ Христа словно бы прошёлся перед нею близко и ярко, подобно тому, как какая-нибудь блистающая звезда неспешным ходом пересекает небо, однако она видела его не во весь рост, а только лицо и по грудь. Ну а Владычицу Богородицу она удостаивалась лицезреть немного больше.

Перевод: Константин Чарухин.

О семье и рождении св. Людовика

Из книги о. Варфоломея Авиньоне OP, Житие св. Людовика Бертрана. Книга Первая, глава I (1-6).

В славном городе Валенсия в Испании жил в 1525 году нотариус Хуан Луис Бертран, муж, наделённый добрым и набожным нравом да весьма опытный в своей профессии; по этой причине он вёл много важных дел, поручаемых ему различными баронами и вельможами этого королевства, которые, зная праведность его и богобоязненность, спокойно вверялись его добродетели и опыту да так высоко ценили его, что величали в обиходе «папенькой». По этой же причине он состоял и на службе святой инквизиции. Помимо того, в течение многих лет он был поверенным картезианской обители Врат Небесных, находящейся в четырёх лигах от Валенсии. Жил он в собственном доме на площади Альмудин*, рядом с дворцом государева казначея**, и там же впоследствии жил его сын по имени Хайме. В разговоре Хуан Луис был так мягок и благостен, что из его уст никогда не слышали речей раздражённых или возмущённых.

Он был так искренен и правдив, что судьи, имевшие с ним дело, оказывали ему особое уважение, принимая также во внимание сложившееся вокруг него доброе мнение. Он очень любил беседовать с иноками и весьма почитал святого Викентия Феррера из-за двух милостей, дарованных ему этим святым. Одна из них состояла в следующем. Хуан Луис, будучи ещё юн, в канун праздника св. Дионисия (весьма торжественно отмечается в Валенсии) баловался с огненными пороховыми шутихами, и порох, вспыхнув от упавшей искры, полностью опалил ему лицо, а он остался лежать как мертвый. Тогда его бабушка, Урсула Феррер, помчалась в церковь Братьев Проповедников, где, преклонив колени перед алтарём св. Викентия (с которым была связана кровным родством), горячо молилась этому святому о здоровье и жизни внука. Вернувшись домой, она обнаружила, что всякая опасность миновала, хотя огня было достаточно, чтобы умертвить ребёнка или, по крайней мере, так обжечь ему голову, что она выглядела бы, как у разложившегося трупа.