Как св. Людовик принял доминиканское облачение в валенсийской обители

Из книги о. Варфоломея Авиньоне OP, Житие св. Людовика Бертрана. Книга Первая, глава III (15-26).

Благодаря близкому общению Людовика Бертрана с отцом-магистром бр. Лаврентием Лопесом, духовником своим, и другими добрыми иноками из валенсийской обители Проповедников, возгорелось в нём столь пылкое желание вступить в орден св. Доминика, причём именно в этой обители, что он решил просить там облачения. Что без малейшего промедления и сделал, обратившись к приору, кем в то время был отец-магистр бр. Иаков Ферран, муж учёный и твердой добродетели, родом араб, который служил в главных монастырях провинции Арагон и дважды провинцией руководил. Он пообещал незамедлительно удовлетворить желание Людовика. Но как раз в тот день, когда он должен был приять облачение, слух об этом дошёл до отца его. Тот явился к приору и, поведав о слабосилии и болезненности своего сына, добился того, что пока бр. Иоанн оставался там приором, он ни за что не хотел его принимать, что причинило немалую скорбь благому юноше, ибо весьма томило его желание облачиться в оный священный хабит.

Однако он не перестал из-за этого навещать обитель, к которой ходил после уроков, сохранив, невзирая ни на что, упование, что Бог когда-нибудь позволит ему вступить в монашество, о чём он так сильно мечтал. Во власти этой надежды, он часто ходил за город туда, где между портом и королевским дворцом располагался монастырь св. Доминика, и там, устремив взор на его священные стены, он кротко плакал оттого, что ему не позволено услаждаться там святым обществом столь многих благих иноков. То же творилось с ним, когда он слышал звон колокола, созывавшего обитель к богослужению. Именно так он это сам впоследствии рассказывал во время одной из бесед, которую вёл с послушниками в их общежитии за несколько месяцев до своей смерти.

Познание истины

Письмо CXCIII, св. Екатерины Сиенской господину Лоренцо дель Пино, доктору права из Болоньи*

Во имя Иисуса Христа Распятого и сладостной Марии.

Дражайший брат и сын во Христе, сладостном Иисусе. Я, Екатерина, слуга и невольница слуг Иисуса Христа, пишу тебе в драгоценной Крови Его, жаждая узреть, как ты любишь и подражаешь истине, и презираешь ложь. Нельзя, однако, ни любить, ни владеть истиной, если ее не знаешь. А кто является истиной? Наивысшей и вечной истиной является Бог. В ком ее познаем? Во Христе, сладостном Иисусе, который собственной Кровью указывает нам истину своего Вековечного Отца. Бог открыл нам свою истину таким способом, что сотворил нас по своему образу и подобию, чтобы мы имели жизнь вечную и наслаждались Его Благом и участвовали в Нем. Однако человек не знал этой истины по собственной вине. Тогда Бог дал нам Слово, Сына своего и повелел Ему послушно перенести множественные страдания, чтобы вернуть человека к милости. Христос собственным телом искупил человеческие вины, и собственной Кровью – явил истину. Благодаря непостижимой любви, которую Бог оказал Кровью Христа, человек понял, что Бог хочет только его освящения. Для этого мы были сотворены и все, что нам Бог дает и что нам позволяет в этой жизни, должно служить нашему освящению.

Кто однажды познает эту истину, никогда ее не забудет, но всегда ей следует и ее любит, ступая следами Христа Распятого. Это любящее Слово, чтобы дать нам пример и науку, презрело мир и его удовольствия, перенесло голод и жажду, оскорбления и насмешки, а в конце претерпело позорную смерть крестную, ради славы Отца и ради нашего спасения. Этим же самым путем идет человек, любящий истину, которую познал благодаря свету святейшей веры. Нельзя познать истину без этого света. Но, когда уже однажды получит этот свет, познает истину, а познав – любит то, что Бог любит, и ненавидит то, что Бог ненавидит.

Св. Доминик (Фам Чонг) Ан Кхам, терциарий, мученик

Доминик Ан Кхам родился в христианской общине Куан Конг в 1780 году. Он происходил из большой, богатой и престижной католической семьи, с детства был воспитан в вере. Позже он стал судьей, одним из тех, кого называют Нотаблями. Он был богат всяческими мирскими благами, но намного более – благами духовными. Он был всеми уважаем за справедливость и благоразумие. Он также стал доминиканцем-мирянином.

Когда начались гонения при императоре Ты-Дыке, Доминика обвинили в том, что он предоставлял убежище и скрывал европейских миссионеров, среди которых был также епископ Мельхиор Гарсия Сампедро. Когда императорские слуги прибыли в город, чтобы заставить христиан отречься от веры, Доминик, используя весь свой авторитет, увещевал их всей душой не совершать такой грех. Вскоре случилось так, что другой судья приказал христианам топтать крест. Один пожилой мужчина, не в силах преодолеть свой страх, собрался исполнить этот приказ. Увидев это, Доминик, как древние Маккавеи, разгневался и пригрозил ему изгнанием, если он посмеет совершить столь ужасный грех против знамения нашего Искупления.

Восприятие Божественного присутствия

Из книги «Удивительное житие и драгоценная смерть досточтимой сестры Розы Святой Марии из Лимы», авторства о. Леонхарда Хансена ОР. Глава ХIII, Суровый допрос, учиненный деве учеными мужами, относительно ее духа и видений, 185-186.

«Итак, – добавил Кастильо, – то были образные видения». И попросил затем деву, в каком же виде воспринимала она Божественное присутствие? Тут Роза затруднилась, пытаясь подобрать сообразные слова, но в итоге, прибегая исключительно к понятиям, выражающим удалённость, превосходство, причинность, кое-как объяснилась, сообщив, что то был свет без образа, меры, предела, отчего ей со своей стороны понятно, что видение то было совершенно умственное, непостижимое и всепостигающее, тонкое, неизменное, чистейшее, предельно сложное и предельно единое, предельно далёкое и предельно близкое, внутреннее и окружающее, благородное, возвышенное, совершенно не сравнимое ни с чем из творений даже в малейшей степени; то было нечто, что душа могла бы уловить, скорее, по удивительным и непосредственным воздействиям неких жизненных истечений, нежели в самой сущности. Но каковы же были сии воздействия? «Нежность, – молвила она, – могучей радости, превосходящей всякую вообразимую радость, познание родства с Богом, внутреннее обновление ветхой природы в самой основе души, исполнение сокровенного желания, жизнь и ясность всех чувствований, стойкая, святая, великолепная и, в конце концов, во всех отношениях неизъяснимая».

Доктору показалось достаточно сего (чего он с величайшим усердием старался узнать), ибо ему отлично было известно, что на тему единения, дабы больше было сказано, нужно поменьше говорить. Поэтому он благоразумно перевёл разговор к более простым предметам и стал расспрашивать о подвигах усмирения плоти и покаяния. Роза, думавшая, что не проявила совершенно никаких значительных и необыкновенных свершений сего рода, в отсутствие матери немного вскользь поведала о своих постах, власяницах, самобичеваниях и прочих суровостях и добавила, что вид и меру им устанавливала не по собственному усмотрению, но по суждению духовников. Наконец, после многих всесторонних обсуждений и тщательных расспросов о её недоверии к себе, о ревности к вере, о крепости надежды, о вдохновениях, доктор заключил, что при том непорочном и здравом пути, коим шествовала дева, нет никакой возможности для обмана со стороны лукавых бесов, а таковые чувствования, воздействия, светозарные явления никак не могут быть от прелести или князя тьмы. Он потом много раз с верою приходил к деве не столько для того, чтобы допросить, но дабы почтить её, всякий раз находя что-нибудь новое, чему стоило подивиться и восхититься.

<…>

Перевод: Константин Чарухин.

О детстве и благонравии св. Людовика

Из книги о. Варфоломея Авиньоне OP, Житие св. Людовика Бертрана. Книга Первая, глава II (7-14).

Кажется, Бог хотел с самого детства Людовика Бертрана показать, насколько велик будет этот слуга Его, ибо даже в раннем его младенчестве, когда он плакал, ничто не помогало лучше священных картин: он успокаивался, когда их подносили ему посмотреть. И вообще он был так склонен к слезам, что недалеко было от предположения в нём склонности к меланхолии, дарованной от Бога на то, дабы он, словно второй Иеремия, на протяжении всей жизни своей оплакивал грехи мира. Соответственно, чтобы он перестал рыдать, приходилось нести его в архиепископальную или какую-либо другую церковь, где он не только переставал плакать, но и выказывал великое веселье. Если же двери церкви оказывались затворены, ему показывали статуи апостолов у входа, и слёзы тотчас же унимались – недвусмысленное предзнаменование, что он будет ревностным почитателем святых, а они – его неизменными утешителями.

Мальчик рос, росло и усердие родителей, которые воспитывали его, сообразуясь с нежным возрастом, в великой любви и страхе Божием, а когда послали его в школу, он стал посещать её столь охотно, что с самого начала легко обнаружил пламенную тягу к добродетели и ненависть к праздности. Между седьмым и восьмым годами жизни он так привязался к молитве, что с той поры стал читать Часы Пресвятой Девы Марии, которые впоследствии никогда не пропускал, и так полюбил одиночество, что избегал всяких бесед, кроме как о священном. Никогда не слышали от Людовика ругательств, а если кто ругался при нём, то он укорял его с великим рвением, равно как и тех, что жили праздно. Вечером он при первой возможности удалялся в свою комнату и затворял дверь изнутри. Домочадцы, подсматривая через замочную скважину, видели, что он проводил большую часть ночи в молитвах, а почивал на полу или сундуке, но никогда не ложился в постель, которую, чтобы слуги не заметили, растрёпывал, как будто спал в ней. Однако бельё при смене оказывалось таким же чистым, как и тогда, когда его впервые стелили, что выдавало детскую и святую хитрость Людовика.