Из книги о. Варфоломея Авиньоне OP, Житие св. Людовика Бертрана. Книга Первая, глава III (15-26).
Благодаря близкому общению Людовика Бертрана с отцом-магистром бр. Лаврентием Лопесом, духовником своим, и другими добрыми иноками из валенсийской обители Проповедников, возгорелось в нём столь пылкое желание вступить в орден св. Доминика, причём именно в этой обители, что он решил просить там облачения. Что без малейшего промедления и сделал, обратившись к приору, кем в то время был отец-магистр бр. Иаков Ферран, муж учёный и твердой добродетели, родом араб, который служил в главных монастырях провинции Арагон и дважды провинцией руководил. Он пообещал незамедлительно удовлетворить желание Людовика. Но как раз в тот день, когда он должен был приять облачение, слух об этом дошёл до отца его. Тот явился к приору и, поведав о слабосилии и болезненности своего сына, добился того, что пока бр. Иоанн оставался там приором, он ни за что не хотел его принимать, что причинило немалую скорбь благому юноше, ибо весьма томило его желание облачиться в оный священный хабит.
Однако он не перестал из-за этого навещать обитель, к которой ходил после уроков, сохранив, невзирая ни на что, упование, что Бог когда-нибудь позволит ему вступить в монашество, о чём он так сильно мечтал. Во власти этой надежды, он часто ходил за город туда, где между портом и королевским дворцом располагался монастырь св. Доминика, и там, устремив взор на его священные стены, он кротко плакал оттого, что ему не позволено услаждаться там святым обществом столь многих благих иноков. То же творилось с ним, когда он слышал звон колокола, созывавшего обитель к богослужению. Именно так он это сам впоследствии рассказывал во время одной из бесед, которую вёл с послушниками в их общежитии за несколько месяцев до своей смерти.
В ту пору несколько раз видали, как он помногу черпал воду из колодца в саду при келии св. Викентия Феррера и поливал апельсиновые деревья; а когда брат Иоанн Перес спросил его, для чего он так утруждается себя, набирая столько воды, он ответил: «Нужно полить эти благословенные апельсиновые деревья, чтобы не засохли». Из этого можно составить представление о смирении и святой простоте, которыми уже с того времени был украшен благословенный юноша.
После ухода с должности приора отца-магистра бр. Иакова Феррана на это место был избран досточтимый отец-магистр бр. Иоанн Микон, муж такой святости, что удостоился многих чудес и при жизни, и после смерти. Людовик часто обращался к нему с просьбами о приёме в монастырь, и, хотя другие учащиеся также просили его о том же, однако их святой приор убеждал обратиться в другие иноческие ордены, а Людовика – явно по особому вмешательству Провидения – принял с великой радостью. Но, прежде чем облечься в хабит, юноша захотел послушать благих наставлений, с которыми приор обращался по пятницам к послушникам в капитуле. Пока братия пела повечерие, он прятался в некоей часовенке, что в клуатре монастыря, а когда все уже входили в капитул, тишком выбирался из засады и, стоя на коленях между окнами, внимательно и благоговейно слушал проповедь, а видя, что она близится к концу, быстро удалялся оттуда, чтобы не застали. По дороге он всё более укреплялся в намерении служить Господу Богу, серьёзно обдумывая спасительные советы, которые только что слышал.
Потом, в строжайшей тайне договорившись с названным приором об облачении в хабит, Людовик, не желая, чтобы отец, узнав о том, снова ему воспрепятствовал, провёл ночь в церкви св. Доминика, с вечера до утра молясь Богу и Преблагословенной Его Матери да святому покровителю сей обители о том, чтобы беспрепятственно вступить в орден и пребыть в нём. Молитвы его, как показали дальнейшие события, были услышаны, ибо 26 августа 1544 года, на 18-м году, на 7-м месяце и на двадцать шестой день своей жизни он достиг исполнения своей давнишней мечты, облачённый руками упомянутого досточтимого приора Микона в хабит славного отца нашего св. Доминика с согласия всех отцов обители и к общей их радости.
А родители, уразумев, что он уже облачён в иноческие одежды, опечалились сверх меры. Ведь они и любили его чрезвычайно; и опасались, что к такому решению его склонили иноки; и, наконец, им казалось, что из-за постоянных недугов своих и слабосилия сын их не очень подходит для научных занятий, на которых сосредоточена деятельность Ордена Проповедников.
По этой причине они считали более подходящим и пригодным для него картезианский орден или орден св. Иеронима и, руководствуясь этим соображением, прилагали предельные усилия, чтобы его переубедить. Но чем больше они старались ослабить его намерение, тем паче он укреплялся в нём.
Оказавшись же облечён в благословенное сие одеяние св. Доминика, Людовик воодушевлённо начал упражняться во всех добродетелях, особенно в послушании, смирении и молитве, вспоминая при этом деяния нашего святого основателя святого Викентия и других святых нашего ордена. Под их водительством он так преуспевал в служении Божием, что всякое благо и всякая радость заключалась для него в общении с Божеским величеством. И хотя отец перед истечением второго месяца его послушничества пенял ему в письме о таковом решении, от намерения его отвратить не смог; более того, сын весьма твёрдо ответил ему следующим образом.
«Иисус Мария. Я получил письмо Вашей милости, смысл которого, как мне по здравом размышлении кажется, сводится в общих чертах к двум соображениям. Во-первых, коль уж угодно мне вести иноческую жизнь, Вы предпочли бы, чтобы я служил Богу в ордене картезианском или св. Иеронима. Во-вторых, Вы считаете, что меня сманили к себе иноки этой обители. Что касается первого, то прошу Вашу милость смириться с тем, что иным образом жизни я не удовольствуюсь. Поскольку же Ваша милость молвит, что пища, посты и труды, предписываемые здешним уставом, не отвечают моему телосложению и поскольку я склонен к созерцанию, то мне удобнее было бы в вышеупомянутых орденах, чем в этом, где иноки так усердно занимаются наукой, а необразованный доминиканец будет не в цене, прошу Вас вспомнить изречение св. Павла о том, что Царство Божие состоит не в еде или питии (ср. Рим. 14:17), и то, где он укорял тех, кто из чрева сделал себе Бога (ср. Флп. 3:19). Итак, поскольку я не считаю, что Царство Божие есть еда и питие, и не почитаю чрева своего Богом, то посты и труды мало могут меня устрашить».
«Поскольку же иноки этого ордена проповедуют и принимают исповеди (к каковым обязанностям ведь приступают не иначе, как после должной подготовки в созерцании), то в этом ордене без сомнений открывается широкое поле для созерцания, что очевидно для вашей милости и что может выяснить любой, кто полюбопытствует. Невысокое обо мне мнение людское меня не огорчает; более того, я весьма желаю, чтобы было оно именно таково, ибо св. Павел убеждает меня в следующих словах: «Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы.., ибо судия мне — Господь» (ср. 1 Кор. 4:3-4). Поэтому ради любви Божией умоляю Вашу милость благосклонно принять то, что творит Святой Дух, ибо это его дело, а не моё, а поступать наоборот значило бы сопротивляться Ему. Я уверен, что таким образом мне предстоит спастись и что в будущем это послужит утешением Вашей милости, сударыне матушке и братьям моим. И тут я скажу вместе с псалмопевцем: «Здесь мой покой во веки веков; здесь вселюсь, ибо сам избрал» (ср. Вульг. Пс. 131:14).
«Что касается второго, а именно того, что Ваша милость считает, будто я поступил так, поддавшись внушениям здешних отцов, то поверьте мне (правду говорю), что они тоже были против, особенно наставник послушников, причём не потому, что ему было неугодно принять меня, а потому, что ему тоже, как и Вашей милости, казалось, будто мне не достанет сил носить те бремена, которые полагается брать здесь на себя, однако в конце концов, принимая во внимание мою настойчивость и неотступность, он решил, что если он не отвергнет мои мольбы, то Святой Дух возместит недостающее. Но чтобы Ваша милость паче убедилась в том, [что я действовал не под влиянием монахов], да будет Вам ведомо, что мне было позволено то, что обычно не разрешают другим послушникам; например, я могу писать Вашей милости и получать от Вас письма, более того, говорить с теми, кому Вы велели меня навестить. Ну а отныне, когда Вашей милости стало ясно, что в своих действиях я руководствовался собственной волей, а не действовал под влиянием других, мне больше не следует пользоваться этой поблажкой, но сообразоваться с правилами, предписанными всем остальным послушникам. Причём я даже самолично просил отца-магистра об этом, но он сказал, что всё-таки позволит Вашей милости поговорить со мной наедине, если Вы пожелаете приехать сюда».
Кроме того, он оказался так безжалостен, что из-за моей немощи разместил меня в лучшей из послушнических келий и вопреки моей воле три раза в неделю велит приходить на обед, а из-за нынешних холодов снял столь нужный ему самому плащ, чтобы я в него кутался. Вот так он оказался безжалостен – к себе, а ко мне милосерд, предпочитая ходить нагим, лишь бы я был одет.
Посему пускай Ваша милость утешится, будучи уверены, что в душе я наслаждаюсь великим утешением; что же касается сил внешних, я крепок как никогда прежде. Посмотрите, не о Вашей ли милости сказано, что сказал царь Давид: «Там убоялись страха, где нечего страшиться» (ср. Вульг. Пс. 13:5). Благодать Святого Духа да хранит Вашу милость вместе с сударыней матушкой и всеми остальными, о чём лично я подолгу молюсь денно и нощно.
Обитель Проповедников, 6 октября».
Видя всё это, святой приор Микон, желая показать, что настойчивость брата Людовика Бертрана основывается не на человеческих соображениях, вызвал его однажды и в присутствии его отца сказал: «Приказываю тебе, насколько мне по Богу позволено, молвить мне напрямик, доволен ли ты жизнью в ордене, чувствуешь ли себя в силах продолжать?» Святой послушник ответил утвердительно и сказал, что скорее умрет, чем когда-либо уйдет оттуда; и, чтобы ещё решительнее отразить отцовские доводы, он, зная, для чего настоятель дал ему разрешение говорить с родителем, поклялся Богу, что будет жить и умрёт в этом ордене. Ввиду этого, а также после одного визита приора к его матери, родители так успокоились, что оба пошли в церковь св. Доминика поблагодарить Бога за то, что сын их – брат Людовик – выбрал столь благой путь.
Добродетель и святость блаженного брата Людовика в год его послушничества так возросли, что он казался уже не новобранцем, а ветераном. Он был до крайности воздержан в пище и всегда отдавал большую часть предназначенной ему доли нищим, каковой обычай соблюдал на протяжении всей своей жизни, последовав совету святого Викентия Феррера. Был весьма молчалив, паче прочих любил тишину и уединение, превосходил всех смирением. Внешние чувства он хранил с необычайным тщанием, а внутренние ещё старательнее, ибо ему было мало обычных часов, проводимых на богослужении в святом храме сем, но радел он о том, чтобы всякое время ум свой возносить к Богу. В обычных орденских послушаниях он был в высшей степени исполнителен, ни мгновения не сидя без дела. Было заметно, что он усиленно предаётся покаянным подвигам и любит жизнь суровую; и, хотя он прилагал все усилия для исполнения обычных послушнических обязанностей, это не вело к рассеянию ума, но всё сильней и сильней разжигало в нём божественную любовь.
Он приложил много усилий к изучению церемоний ордена и постижению уставов, которым должен был следовать, и в дальнейшем соблюдал их самым точным образом, что всегда и во всем было заметно. Насельники обители с уважением взирали на добродетели, кои проявлял этот добрый послушник, и чем больше признаков святости примечали в нём, тем сильнее радовались, что приняли его в иноческий образ.
Иногда, пытаясь понять, в себе ли он, братия присматривались к его глазам, которые, когда он взирал на Распятие, казались совершенно невидящими; записывали его слова, измеряли шаги и вникали в каждое действие, и во всём обнаруживали только то, что вызывало у них большую любовь и уважение, но ничего, за что можно было бы его упрекнуть. В итоге Людовик показал такой пример добродетели, что, когда прошел год его искуса, вся обитель возликовала о том, что он приступает к обетам, поскольку, судя по признакам, какие послушник уже успел проявить, было ясно, что он придаст дивного блеска не только сей святой обители, но и всему Ордену Доминиканскому.
Перевод: Константин Чарухин.
Отправить комментарий