Из книги «Удивительное житие и драгоценная смерть досточтимой сестры Розы Святой Марии из Лимы», авторства о. Леонхарда Хансена ОР. Глава ХVII, Пылкая ее любовь к Иисусу, жениху своему, 228-229.
Вскоре за тем, не придумав, каким образом утихомирить или удовлетворить сей пыл свой, она взяла гитару (на которой никогда не училась играть), которая по случайности висела рядом на стене, и стала сообразовывать силу голоса с мелодией струн, сладко напевая жалобные песни раненой любви, дабы всеми способами выражения показать Возлюбленному своему, как она Его любит. Однажды случилось так, что на гитаре полностью отсутствовали струны, и тем не менее Роза играла, более внимая звучащей внутри десятиструнной псалтыри с песнью (ср. Пс. 91:4). Казалось, благодаря этим невиннейшим песенным концертам Роза под стать Малышу – Любви своей – вновь стала дитятей и, позабыв все горести, уступила простодушной нежности глубинных чувств: сердце её кипело, и, не думая, что кто-нибудь рядом окажется свидетелем сего, она, хоть малость выпустив пар, утишала пыл духа. Однако случилось так, что восхищенная усладой, она не заметила домашних, что входили и выходили. Посему многие слушали из уст поющей следующие стихи, зарифмованные по-испански, которые я с грехом пополам попытаюсь перевести на латынь:
Хоть всех цветов и олив всех Ты всех краше, Иисусик,
А не чураешься общества Розы повядшей!
Изысканны были те выражения, в коих дева с вящей вольготностью величала своего Возлюбленного, Который отнюдь не отвергал бедную Розу, притом урождённую по матери Олива, а от отца – де Флорес, из чего явствует, что Он позволял ей столь нежную любовь. Можно ещё много привести подобных душевных излияний любящей Розы, воздыханий к Жениху в ответ на любовь Его, кратких стихотворений и, возможно, стоило бы записать их, но следует поспешать к вопросам ещё более важным.
Спутник и свидетель по-настоящему крепкой любви – ревность, и пыл оной Роза не могла скрыть в себе, и она разгоралась с великой мощью, едва лишь в личном кругу или на людях случалось что-нибудь, хоть в малейшей мере задевающее честь Божию, чего Роза, конечно, отнюдь не оставляла без внимания. Прежде всего её настолько возмущала праздная болтовня в церкви (грубый порок знати), что она при всей своей робости и бессловесности не могла удержаться, чтобы не призвать словоохотливых к должному приличию из благоговения к святому месту – так, впрочем, умеренно, смиренно, благоразумно, что казалось, будто она не укоряет, а умоляет. Дома все, сколько их ни было, члены семейства остерегались высказать при деве что-нибудь вздорное, опасаясь сурового суда Розы, когда она была ещё малышкой, ибо знали, что девочка, терпеливейшая в отношении ужасных и частых обид, наносимых ей самой, никак не могла снести лишь тех слов, кои по её мнению хоть чуть-чуть оскорбляли Бога. Она имела понимание этого с раннего детства; ибо когда прочая детвора по шумливости, свойственной грубому возрасту, либо говорили грязные слова, которых ещё не понимали, либо невинно повторяли похабные песенки, случайно где-то услышанные, Роза плакала, убегала, жаловалась матери на детские безобразия, сетовала о том, что оскорбляют Бога, и, поскольку иным способом не могла вполне исправить сего, наказывала себя саму горчайшими слезами.
Перевод: Константин Чарухин.
.jpg)
Отправить комментарий